ГлавнаяРегистрацияВход Terra Light Пн, 11.12.2017, 17:56
  Методы и техники работы над собой Приветствую Вас Гость | RSS

 
 
Главная » Статьи » Психология » Психология женщины

«Я — это моя МАТЬ!» — Отождествление при эмоциональном невнимании в раннем детстве
«Я — это моя МАТЬ!» — Отождествление при эмоциональном невнимании в раннем детстве

Прежде всего, в исследованиях пограничной патологии было показано, что на процесс индивидуации может заметно повлиять эмоциональный дефицит в раннем детстве. Лишь когда ребенок примет в себя «достаточно хорошую мать» (в смысле Винникотта), он способен справиться с фазой разрыва и достичь постоянства объекта в смысле независимости от реально доступного материнского объекта. Нестерпимое чувство заброшенности может привести к тому, что мать интроецируется как целое (Jacobson 1964). Поскольку у такой интроецированной матери отсутствуют «хорошие» свойства, одновременно сохраняется тоска по хорошим материнским объектам во внешнем мире, интрапсихически соответствующая цеплянию за хороший объект и фантазии, будто хороший объект может быть только один.
Сорокалетняя, с большим избыточным весом, пациентка страдает от тяжелых ипохондрических страхов, наступающих всегда, когда ей кажется, что ей чего-то недодали. Биографически обнаруживается крайняя эмоциональная заброшенность наряду с оральной зависимостью. В ипохондрическом состоянии включается защита от негативных аспектов материнской объектной репрезентации, то есть отщепленной ненависти к матери, и от негативных сторон я-репрезентации (когда Я воспринимается как ненасытно жадное) и сопутствующего этому чувства вины.

В ситуациях внешних лишений пациентка вступает в контакт со своими диффузными тревогами и агрессивными тенденциями, отщепленный «плохой» материнский интроект оживляется. Пациентка говорит: «Я не „как“ моя мать, я просто — она: у меня ее тело, ее недомогания, ее мнительность. Она бегает по врачам, я тоже: я не могу примириться с тем, что никакой настоящей матери у меня нет и не было».

Как и в детстве, пациентка безуспешно пытается успокоиться с помощью еды. Но действительно находит успокоение, хотя и ненадолго, при посещении врачей, если там правильно откликаются на ее предложение вступить в человеческие отношения. Врач должен не проводить обследования или ставить диагноз (от этого ее тревога только возрастает), а компенсировать дефицит материнской объектной репрезентации, успокоить ее, утешить и внушить чувство, что они всегда в ее распоряжении. Разумеется, это поверхностное успокоение действует недолго, пациентка впадает в «зависимость от врачей».

Этот пример показывает возможные последствия интроекции имаго матери, к которому пациентку отсылают повседневные ситуации фрустрации, напоминающие о тяжелом невнимании к ней в детстве. И в стремлении навязать другим общение с нею, и в навязчивой еде пациентка по сей день пытается воплотить в себе образ «хорошей матери».

Как стать и похожей и непохожей: процесс индивидуации в фазе повторного сближения.

Примерно с пятнадцатого месяца, когда девочка начинает называть себя девочкой, перед ней встают две задачи взросления, тянущие ее в разные стороны; как девочка она должна отождествить себя с женственностью матери; однако развитие автономии делает необходимым развитие отдельной от матери идентичности. В самом благоприятном случае девочка колеблется между полюсами сепарации и идентификации, но бывает, что она чувствует, что разрывается между этими полюсами. К этому прибавляется еще и та трудность, что именно в этот период нужно выработать сознание, что мать не является постоянно доступным объектом.
Дополнительно к этим внутренним полюсам мать устанавливает для дочери собственные ориентиры: либо требуя автономии вплоть до отторжения, либо подчеркивая общность вплоть до поглощения. При этом на нее влияет опыт сепарации от собственной матери. С большей легкостью мать справится с этой ситуацией, если ею не слишком сильно управляют собственные детские переживания, которые могут выражаться в чрезмерной идентификации со стремлениями либо к слиянию, либо к автономии. Это повлияет, например, на то, как она будет реагировать на первые шаги дочери. Мать подбодрит взволнованную дочь и скажет: «Смелее!» — или, наоборот, укрепит дочь в мысли, что «снаружи опасно», поскольку сама так думает вследствие собственных страхов перед сепарацией со своей матерью.

Выросшая без отца пациентка, которая сумела справиться с отдалением от матери, лишь резко с ней порвав (что она переживает как свою вину) и, прекратив все контакты, говорит: «Во мне два человека: я — это и моя мать, и я сама. Сюда я пришла вместе с ней. Она стоит со мной перед вами и говорит „Побраните этого гадкого ребенка, она хочет меня бросить и уйти в этот гадкий мир“. Я все время жду, что вы будете меня ругать. И вы должны это делать, потому что я такая же прилипчивая и вечно недовольная, как моя мать. Для меня никто достаточно не хорош, но хочется, чтобы все люди были только со мной. Она меня хотела удержать при себе, а про всех других говорила, что они гадкие. А что вы меня не держите, это меня и успокаивает, и злит».

Можно было бы сказать, что эта пациентка застыла в конфликте зависимости-автономии по отношению к матери. Страх перед поглощением делает ее в отношениях с людьми недоверчиво отторгающей, причем в то же время она тоскует по каким-то исключительным отношениям.

Беньямин (Benjamin, 1990) и другие исследовательницы с сожалением отмечают, что развитие автономии у девочки неизбежно останется недостаточным, пока она не сумеет воспринять и мать как автономный объект со своими собственными правами.

Это свидетельствует о некоей ущербности: внутри патриархально устроенного общества женщине очень нелегко ощущать себя автономной и одновременно отождествить себя с образом матери/женщины, тоже ощущаемой как нечто автономное.

Но, начиная с работы Гиллигана (Gilligan, 1982), многие ставят под сомнение концепцию автономии в ее абсолютной форме и рассматривают ориентированность женщины на других как специфически женскую потребность.

Если разделять эту точку зрения, то тогда должен быть найден внутренний баланс между индивидуацией и ориентированностью на других.

Все это показывает, как трудно женщине переживать стремление к автономии в межличностных отношениях. С психоаналитической точки зрения отсылки к социальным половым ролям, конечно, недостаточно. На развитие половой идентичности наряду с социальными ожиданиями относительно половых ролей сильное влияние оказывают также идентификация и взаимодействие с матерью и отцом, внутреннее усвоение как родительских ожиданий и тревог, так и собственных сознательных и бессознательных фантазий по поводу собственного тела (Mertens, 1992). Я-идеал какой-то во всем хорошей матери, никогда не оставляющей ребенка (Bell, 1991), женский страх, легко ассоциирующий отдаление с разрывом отношений, или чувство вины, связанное с агрессией периода сепарации, могут остаться в качестве рудиментов изначального взаимодействия маленькой дочери с матерью.

При этом дочерние ожидания (мать в принципе должна всегда быть рядом, но — когда нужно — и предоставлять независимость) сплавляются с реакциями матери на эти ожидания, образуя сложную взаимосвязь. Судя по всему, обеим участницам диады нелегко приписать агрессию разрыва друг другу так как в отношении к дочери возрождается тоска по «идеальным», то есть глубоким и свободным от агрессии отношениям мать-дочь. Поэтому агрессия разрыва со стороны и матери, и дочери подавляется при помощи некоей взаимной тонкой настройки. При этом — из-за анатомических факторов — поддержание тела в чистоте дочь ощущает как вторжение и неуважение границ ее тела со стороны матери. Поэтому внутри реальных отношений мать-дочь возникает иногда всю жизнь длящееся недоразумение: дочь приспосабливается к действительным или предполагаемым ожиданиям матери и чувствует себя копией, лишенной индивидуальности. Вина за это приписывается матери, воспринимаемой как посягательница. А если мать не вмешивается, то это нередко толкуется как холодность и безразличие.

А мать, со своей стороны, способна контролировать свои собственнические и идентификаторские инстинкты и воспринимать дочернюю индивидуальность лишь в том случае, если она сама приобрела достаточную дистанцию от подобной идентификации с собственной матерью. Эти сложности с возможной дифференциацией, вызванные прежде всего страхом перед разрывом, усиливаются еще и тем, что девочка начинает явно ощущать себя девочкой и одновременно берет мать за образец формирующейся половой идентичности. Загвоздка в том, чтобы и использовать образ матери как женщины, и критически его переосмыслить, создав собственный (Glover & Men-dell, 1982).

Бернштайн (Bernstein, 1993) в связи с этим говорит о взаимодействии: «Борьба за автономию-индивидуацию происходит в двух направлениях — по отношению к собственному телу девочки и в отношениях с матерью» (с.538) и «это именно тот момент, когда дети борются за „контроль“ над собственным телом. Приближение к матери грозит возвратом погруженности в нее и диктует „Да“ (Я такая же, как ты) именно там, где стремление к автономии требует „Нет“ (Я — другая)» (с.548). В терапии между двумя женщинами возможна трансферентная и контртрансферентная реактивация этих конфликтов, при которой возникает опасность запутаться в проблемах отстранения от собственной матери. Это можно пояснить двумя примерами.

прдолжение следует...

Другие материалы по теме
Категория: Психология женщины | Добавил: Вита (16.01.2008)
Просмотров: 1370
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
 
 
Категории раздела

Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

 

Copyright MyCorp © 2017
Сайт управляется системой uCoz